О`Санчес - Кромешник

Зона была невелика – меньше полутора тысяч сидящего народу, вдалеке от городов, если не считать посёлка вокруг зоны для вольных и семей военнослужащих.

Промзона примыкала вплотную к жилой, состояла из обширной территории, двух основных цехов, вспомогательного инструментального участка, кочегарки, парника для господ офицеров, гаража и складских помещений для готовой продукции и комплектующих.

Раньше был и свинарник, опять же предназначенный не для сидельцев, а для обслуживающего персонала, но хрюшки дружно дохли, поощряемые завистливыми узниками, и начинание завхоза почило в бозе.

Жилая зона насчитывала шесть длинных одноэтажных жилых бараков, чуть в стороне – выгороженный «колючкой» в отдельный участок – БУР, для борзых и нерадивых, за бараками – клуб, кубовая и ещё одна маленькая кочегарка при ней, рядом с клубом – в одном двухэтажном здании – пищеблок и санчасть, за ними административное, также двухэтажное здание – Контора. Штрафной изолятор расположился как всегда: между двумя ограждениями из колючей проволоки, на территории «запретки».

Гека отвели в первый барак, в первую секцию. В каждой секции, рассчитанной на сто двадцать восемь постояльцев, имелись свободные места для вновь прибывших, и было этих свободных мест немного. Все они располагались в крайних секторах, ближе ко входу. Впрочем, и тут были различия: с западной стороны на стенке углём была изображена голая женская задница под короной и червонный туз – верный признак того, что здесь живёт каста опущенных, а в двух недозаполненных восточных секторах, видимо, проживало социальное «дно» – никем не уважаемые, но пока ещё полноправные сидельцы, не попавшие в разряд неприкасаемых.

Дневальный шнырь снял шапку перед унтером и встал по стойке смирно. Это сразу не понравилось Геку, но он молчал, с любопытством осматриваясь по сторонам. Нар не было – стояли простые панцирные кровати в два этажа, возле каждой тумбочка. Кровати выстроились в два ряда. В проходе между рядами – два длинных стола со скамейками, человек на десять каждая. Куревом почти не пахло, значит, курят в умывалке или в туалете. В торце с окошком выгорожены две секции – одна одеялами, другая вагонкой. Вагонкой, вероятно, каптёр отделился с благословения отрядного начальника, или маршал барачный, а одеялами – элита, нетаки либо актив. Дальше дверь, наверняка в сушилку.

Унтер ушёл. Шнырь испытующе глянул на Гека:

– Что стоишь – ищи себе место, где свободно. Вон в том краю – девочки обитают. Чтобы ты не перепутал на всякий случай (можно как угодно понять – не придерёшься). Наши вернутся через час, а то и раньше – вот-вот съем объявят, а идти близко.

– Не горит, здесь подожду. – Гек уселся за стол, ближайший к торцу и каптёрке, достал книгу и погрузился в чтение. Это были «Мемуары» Филиппа де Коммина, книга, переданная ему Малоуном ещё в «Пентагоне», перед этапом. Подряд её читать было трудно, однако Геку нравилось застревать мыслью чуть ли не на каждой странице, в попытке понять бытие и помыслы человека, умершего так давно, но все ещё живущего в этих мыслях и строках.

Шнырь повертелся и ушёл, не решаясь самостоятельно определиться в отношении этого спокойного, как танк, мужика, шибко грамотного, однако явно – не укропа лопоухого.

Барак заорал сотней голосов, закашлял, вмиг пропитался дымом и рабочей вонью – смена вернулась с промзоны. Гек продолжал сидеть, не поднимая головы, и сидельцы проходили мимо, обтекая его с двух сторон, не задевая и ни о чем не спрашивая – есть кому спросить и без них.

– Эй… – Шнырь слегка коснулся его плеча. – Зовут тебя, иди.

– И кто зовёт?

– Главрог с тобой поговорить хочет, староста барака.

– Хочет – поговорим. Давай его сюда. – Шнырь замер: это был прямой вызов существующей власти. Первые пристрелочные слова прозвучали в притихшем пространстве барака. Незнакомец не пошёл на «низкие» свободные места, значит, претендует на нечто большее. Бросил вызов главному, но сидит за столом, значит на его место не тянет. Вот и понимай как знаешь: то ли цену себе набивает перед Папонтом, то ли отрицает его как урка. Если бы шнырь сказал: «тебя приглашают разделить беседу» – легче бы было определить что к чему, а мужику труднее отказаться, согласно зонному этикету. Теперь же Гек занимал выгодную позицию за столом, и Папонту придётся самому придумывать что-то – на кровати век не просидишь. Папонт, главный активист барака, невысокий, но очень широкий, толстокостый и крепко сбитый мужик тридцати с небольшим лет, сразу же осознал свою ошибку, но среагировал быстро: не чинясь пошёл к столу. Он уже слышал этапные параши, достигшие зоны задолго до самого этапа, но страха или беспокойства не испытывал – и не таким рога сшибали, тем более одиночка.

– Я не гордый, вот он я, Пит Джутто, старший здесь. Ну и ты бы представился, что ли. Не в лесу ведь. – Он сел напротив Гека, вывалив руки-окорока на стол, его пристяжь построилась в полукруг за ним. Двое отделились от свиты и встали, сопя, за Геком.

– Стив Ларей, невинно осуждённый, через год откинусь. Вы двое, срыгните, от греха подальше, из-за моей спины, и не мешкайте, иначе приму как угрозу. Жду до счета «три»: раз… два…

Джутто словно бы не слышал, нейтрально глядя в пространство, а те, что стояли за Геком, натужно силились понять в эти секунды, как им ответить.

– Три. – Гек на слух выбросил назад и вверх сжатые кулаки, посылая их со всей возможной резкостью и силой (для весу он зажал в каждом кулаке горсть медной мелочи – сидельцу на «допе» не возбранялось иметь до пяти талеров наличными, а в каком виде – нигде не сказано). Оба парня упали по сторонам: один идеально отключился, без звука, другой все же мычал.

Гек резко вымахнул из-за стола, спиной к спинкам кроватей, и, оскалясь, вперился в Папонта:

– Вот, значит, как ты со мной разговаривать решил, Пит Джутто, по-собачьи?! А я-то, грешным делом, подумал, что тут скуржавых не водится. О тебе-то я иначе слышал!

Бывалый Папонт сидел – бровью не шевельнул при этих словах, руки, полусжатые в кулаки, лежали все так же расслабленно, но душе было горько и пакостно в тот миг.

Вот ведь гад! Действительно – битый! Урку только на мою голову не хватало. Что здоровый – так это чухня, и Кинг-Конга замесим при нужде – другое погано. По-тихому его не согнуть, если же его сейчас заделать – то обещанную Хозяином треть срока не скостить будет, а это четыре совсем не лишних года. Вот же падаль!

– И что же ты такое слышал?

– Теперь это неважно, главное – что я здесь вижу.

– И что же ты здесь видишь? – Гек почувствовал, что теряет руль событий: этот Джутто – нехилый характером парнишка.

– Многое. Осталось детали уточнить. – Ребята на полу ворочались – вполне живые, драка не вспыхнула в самый огнеопасный момент, маршал не мельтешит, барак – смирный; глядишь – и образуется что-нибудь путевое.

– Ну, так давай уточним… – Мужик за бритву не хватается, дешёвые понты и пену не пускает, пределы видит – надо гасить ситуацию, а после можно будет со всем разобраться, себя не подставляя…

Геку отвели кровать в секторе, который он сам указал, близко к торцу барака, но на другой стороне прохода от угла, где расположился Папонт и его подроговые. Но обжить кровать в ближайшие десять дней не пришлось: кумовская почта сработала чётко, и на вечернем разводе ему определили десять суток шизо без вывода (формулировка «без вывода» – на работу – была чисто рудиментарной: работы подчас не хватало и твёрдо вставшим на путь исправления, за наряды дрались и интриговали, это тебе не южные гибельные прииски).

Два следующих месяца протекали тихо и мирно: Гек проводил время в бараке и около, в промзону не ходил, с активом не контачил. В их восьмикоечном секторе вокруг Гека постепенно сложилась «семья» с Геком во главе. Посылки и прочие оказии делились поровну, споры и разногласия судил Гек, он же организовал через вольняшку-электрика доставку чая и курева, хотя сам не курил. На дни рождения «своих», дважды случившиеся в эти месяцы, в качестве подарка организовал по полтора литра коньяку. Постепенно его авторитет укреплялся и за пределами «семьи»: уже и посторонние шли к нему за советом и арбитражем. Кроме того, Гек, благодаря Малоуну обретший вкус к изучению буквы закона, основательно поднабрался разных полезных примочек о правах сидельцев и обязанностях администрации.

Ещё Ваны когда-то объясняли ему секреты выживания в тюремных джунглях: человек мал – а государство большое, в лоб его не своротишь. Но если изучить законы, по которым живёт и действует противник, то – не всегда, но часто – можно избежать столкновения, грозящего бедой и поражением, а то и направить ему же, противнику, во вред его собственное оружие. Гек стал давать не только тюремные, но и юридические советы (за взятку одному из унтеров еженедельно созванивался с Малоуном и консультировался у него), которые вдруг дали несколько раз конкретный результат: один раз парень добился переследствия и укатил на родину в Кальцекко, пересуживаться с надеждой на сокращение срока, другой раз мужик выспорил себе трехсуточное свидание, чуть было не ускользнувшее по милости режика-самодура… На зоне резко возрос поток жалоб и запросов во все адреса страны – от матери Господина Президента до представителя ООН в Нью-Йорке. Самому Геку не положено было писать жалобы (ржавые разрешили это себе на картагенской сходке 62-го года, но только «понтовые», типа в ООН или Папе Римскому), но консультировал он всех желающих. Кум и режик быстро нащупали причину беспокойства и на пике зимы, в июле, под смехотворным предлогом дали Геку два месяца БУРа, содержания в бараке усиленного режима. Оттуда нельзя было выходить на остальную зону, и в БУРе снижена была норма питания, без права получения посылок. В клуб на еженедельные киносеансы не водили, телевизор и радио не положены, не табельная одежда изъята… Но Геку эти комариные, после карцера, укусы были нипочём, он и сам планировал побывать в БУРе и посмотреть на местных нетаков.